322 года

Я проснулся. Двести сорок лет назад я бы посчитал это за достижение. Проснулся. Разомкнул сокращением мышц истончавшие веки. Добрался до магазина и по пути не умер от инсульта. Молодец, Илья!

Теперь мне всё равно. Не только потому, что я знаю, что не умру во сне.

Я потянулся, вытянул руку и достал с тумбочки стакан с водой. Сделал два глотка. Потянулся. Спустил ноги и нащупал тапочки.

Я проснулся, и теперь мне надо было сходить в туалет, а потом набрать Вторую Геронтологическую Клинику и сообщить, что состояние у меня удовлетворительное, жалоб на боли в затылке нет, сонного паралича не наблюдалось. Потом сдать анализы. Потом на весь день я предоставлен себе.

Я вышел из туалета и подошел к моноблоку. Мои пальцы не сразу нашли нужный номер, и ведь я тысячу раз говорил себе вынести его на главную страницу! Приятный мужской баритон ответил почти сразу.

– Доброе утро, Илья Дмитриевич, – сказал он, – как Ваше…

– Состояние у меня удовлетворительное, жалоб на боли в затылке нет, сонного паралича не наблюдалось, – ответил я.

– Хорошо, тогда сегодня в 11 зайдёте к нам на анализы. Предупреждаю, что тротуары до метро в Вашем районе временно не работают. Заказать такси?

Доктора клиники – одни из немногих людей, с которыми мне было приятно разговаривать, потому что они по привычке общения с нестареющими людьми слегка замедляли речь. Все остальные вокруг всегда говорили быстрее, чем я успевал понимать.

– Нет, спасибо. Я, вообще-то, не пользуюсь тротуарами.

– Очень зря. Удачного дня!

Звонок завершился. Я еще несколько секунд смотрел в синее окошко, и снова набрал клинику.

– А что, если я скажу: пошли к черту ваши анализы? – поинтересовался я.

– Тогда мы не сможем выплатить Ваше пособие для нестареющих.

– Ладно, …

Я положил трубку. Нет разницы, как с ними разговаривать. За два века понятие вежливости слегка изменилось, но дело не только в этом – мне было плевать, что будет. В тот день особенно наплевать. Я решил не идти на анализы. Вряд ли у меня найдут что-то опасное. Другие нестареющие люди, порядка двух-трех десятков, до сих пор пока даже не задумывались о смерти, я точно знаю. Это можно прочитать хотя бы с билборда, который был виден из окна.

Изображения и текст на нём менялись каждые пару секунд. Чтобы быстро читать и усваивать информацию, пока идешь по улице. Я точно не могу читать с такой скоростью, но кое-что иногда успеваю вынести. Вот: сегодня с утра какой-то сумасшедший блюз-бэнд из четырёх музыкантов спрыгнул в полном составе со шпиля старого готического храма. А вот ещё: сегодня на каком-то мосту… нет, не успел. Бешеные люди XXIV века не читают, как я. У них какие-то особые, выведенные до совершенства техники получения информации, которые им прививают со школьной парты. Ну и чёрт с ними, впрочем.

Пусть усваивают свою информацию, как хотят. Я пока ещё могу взять книжку и прочитать спокойно первую, вторую страницу.

Я поставил звуконепроницаемость окна на троечку. Повеяло свежим утренним гулом. Я безучастно понаблюдал за тем, как инженеры в нейрошлемах чинят сломавшиеся тротуары.

– Тридевятьпятнадцатьнапервыйряд, – донеслось до меня приглушенно, – напряжениеподайЕвгений.

На тротуары по привычке вставали только старые люди. Молодые уже издалека могли различить, что дорожки не движутся, и я видел, как они машут руками и ругаются. Некоторые сразу садились в такси.

Я заскучал по свежему воздуху, потому что форточку не открывал, признаться, давно, поэтому вышел на улицу…

У дверей стоял приятный мужчина в синем обтягивающем костюме с черной рубашкой. Он улыбнулся мне. Он считал меня за идиота. У людей совсем иное отношение теперь и к такому отсталому человеку, как я, вряд ли было бы больше интереса, чем к кошке. Но этому человеку приказано было мной интересоваться, потому что он был мой телохранитель.

— Евпатий, — сказал я, — ты уже десять лет за мной ходишь. Со мной что-нибудь случилось за эти десять лет?

— Нет, — сказал Евпатий и улыбнулся.

— Иди домой, Евпатий. Никто меня не станет убивать.

Он улыбнулся еще раз, пожал мне руку, но я взглянул на него так, что он закашлял в кулак и куда-то быстро умчался. Я пошел по аллее, где не было тротуаров. К сожалению, из-за поломки последних вся аллея была запружена людьми. Все они мне были глубоко противны, и я ничуть не интересовался судьбой кого-либо из них. Весь мой интерес угас после того, как умерло со мной моё поколение, а потом и моя эпоха, все мои кумиры, литература, живопись, кино, вся медиасфера. А я смотрел за этим и ничего сделать не мог. Это мне повезло — у меня особые генные мутации. Мне смогли сделать операцию, после которой теломеры моих хромосом перестали сокращаться. Мне и еще паре десяткам людей. А остальные родились нормальными. Прожили жизнь, помучались, порадовались, умерли. Результаты этих мутаций не повторить искусственно, сколько ни пытались.

Я шел, размышлял, и вдруг меня откуда-то облепили малыши. Их было около пяти, и один сразу убежал, потому что ему надоело. Остальные дергали меня за куртку и орали:

— Дядя-нежить, расскажи!

— Что рассказать?

— Расскажи, как люди землю руками ковыряли! Матильда не слышала!

— Неправда, я слышала!

— Ну расскажи, что слышала?

— Они брали огромную бритву и косили траву…

— Врет, врет, не слышала она ничего! Расскажи!

Я сел на скамейку в парке. Они сели в моих ногах.

— Ну, значит, — сказал я, — когда-то давно, до технологической сингулярности, искусственный интеллект не применялся повсеместно. И тогда существовали такие люди — фермеры. Конечно, руками они не ковыряли. У нас были комбайны, большие такие машины, которыми управляли страшные дядьки с синими бородами…

Я попытался завлечь их внимание внезапным переворотом, потому что уже знал, что будет через секунду, но поздно. Детям наскучил мой длинный, сложный рассказ, они чуть ли не разом вскочили и побежали за машиной мороженщика, которая смешно дудела.

Я встал и побрел дальше. Повсюду на меня смотрели невидящие лица. Меня узнавали, я был уверен. Нестареющих все знали в лицо. Но они были заняты, чтобы смотреть на меня дольше секунды: здесь на улице был совсем новый, голографический билборд. Запомнить всю информацию между морганиями. Это примерно три секунды.

Жизнь проходит сыто и жирно. Все люди задействованы в сфере услуг, и у них куча свободного времени. У них есть машины, красивая одежда, современная техника, производящаяся в огромном количестве, лучшая еда и алкоголь. Преодолевать им нечего. Мозг, видимо, устает от количества информации, полученной за жизнь. Творчество давно потеряло свою ценность, и сублимация больше не выход. Я читал современную поэзию. И я вовсе не старый ворчун. Но она выглядит примерно так:

«свет

три возгласа во м г л е»

И всё. Им кажутся значимыми эти стихи, только потому что стихи все еще принято читать медленно. И они приобретают особый шарм.

Только всё равно такую чушь может написать каждый ребенок. Творчество стало уделом дилетантов — больше профессионалов здесь нет, и никогда не будет, потому что незачем учиться творить.

Последнего хорошего поэта я встретил еще в своем поколении. Потом эпоха ушла, ускользнула сквозь пальцы.

Я слушал уличного поэта. Он выступал около двух минут, после чего спрыгнул с малахитовой платформы, открыв моему взгляду объявление: «ОСУЩЕСТВИ СВОИ МЕЧТЫ!»

Врете. В бесконечной жизни нет места мечтам. Ты можешь исполнить любую, потому что времени у тебя раз в двести больше, чем нужно. А мечта должна быть недостижимой. Свой второй век я прожил на чистом интересе. Мне было забавно наблюдать за технологической сингулярностью. Покорение космоса, конечно же. Невиданные ранее лекарства. Трансгуманизм. Но потом скорость открытий снова снизилась. Почти всё, что нужно для счастья, было создано и могло быть выращено в пробирочке.

И я знал, что третий век я не доживу. Мне не было места в раю на земле.

Я пошел рядом с отремонтированным движущимся тротуаром, наступая на лампочки в асфальте. Сплюнул на идеально чистую витрину магазина. Срезал путь по ровно постриженному газону. На лестнице встал перед билбордом, чтобы завязать шнурки, и делал это с приятной медлительностью, наблюдая, как нетерпеливо толпятся передо мной желающие поглощать свежую информацию молодые люди. Те, что не были заняты в смартфонах или виртуальных очках, очень быстро говорили, злились, тут же ссорились и расходились.

Наконец, я дошел до дома, вызвал лифт и пошел по лестнице.

В квартире я подошел к своему дубовому старому комоду, погладил его с отеческой нежностью, открыл первый ящик, повернув в замке ржавый ключ. Достал древнюю, как мир, бутыль коньяка, граненый стакан, налил. Принес с холодильника лимон, аккуратно нарезал его, сделал пару глотков и с наслаждением закусил, чувствуя медленный поток вкуса во рту и теплоту в теле. За окном не было видно солнца: его заслоняли двухсотэтажные новостройки. Я задернул окно ситцевыми коричневыми шторами, налил новый стакан. О, как было бы лирично, если бы у меня были старые письма — я бы читал их, роняя слезы на желтую бумагу. Но давно уже нет никаких писем. Да и людей своей молодости я давно уже забыл, поэтому еще и никаких слез.

Я улыбнулся чему-то, нащупывая в глубине ящика небольшой предмет. Это был завернутый в пыльную тряпочку револьвер старинного образца. Я проверил барабан — все семь патронов на месте.

Я взвел курок. Дуло ствола, коснувшись виска, словно пыталось успокоить меня холодными металлическими пальцами.

Сейчас будет гром оглушительнее всех ваших жизней.

24.02.16

Илья ВЕРЕСОВ, лицей № 13

Рис. nbm.md


Комментарии:

Leave a Reply